Рецензия на книгу «Готическое общество: Морфология кошмара» — Дина Хапаева

Боги угасли и отступили: Готическое общество и его враги

Дина Хапаева. Готическое общество: морфология кошмара. - М.: Новое литературное обозрение, 2007, 152 с. - (Библиотека журнала "Неприкосновенный запас").

Вначале, и даже не без некоторых оснований, может показаться, что современные (отсчитывая примерно от предшествующего рубежа веков) общества - во всяком случае, западные - дождались наконец своего Шпенглера. Задача, по крайней мере, поставлена едва ли не шпенглеровского масштаба: создать модель современной культуры в целом, описать ее тип, выявить тот смысловой корень, который определяет, объединяет и роднит все многообразие ее аспектов - от естественных наук и художественной литературы до политики, молодежных увлечений и стереотипов массового сознания.

Во всяком случае, историк и социолог Дина Хапаева, заместитель директора по научному развитию Смольного института свободных искусств и наук, начинает свою книгу с вполне культурологической постановки вопроса: о поиске средств описания для принципиально нового культурного состояния.

"Чтобы быть понятой и оцененной в своих различных способах осуществления, - пишет автор, - новая эпоха нуждается в новых словах для своего выражения. Слово, которое я предлагаю, - готическое общество"(1).

Увы, складывается впечатление, что книге так и не удалось вполне определиться с собственным жанром. Она оказалась где-то посередине между культурологическим теоретизированием и публицистикой, чем далее, тем, однако, все отчетливее смещаясь в сторону этой последней. Недовольство автора современным социумом если и не берет верх над теоретической рефлексией как таковой, то, во всяком случае, определяет в ней слишком многое.

Совершенно незаконным это, конечно, назвать нельзя. Особенно если учесть, что, по мнению самой Хапаевой, эмоциональное (а стало быть, и пристрастное, оценивающее) отношение к предмету историографии - неотъемлемый, существенный компонент историографической работы, без которого ничего настоящего не получится по определению.

С высокой вероятностью так оно и есть. Проблемы начинаются там, где появляется потребность в весомой, основательной аргументации.

Очень может быть, что проповеднику и судье - позицию которого все более склонна занимать Хапаева - в тщательном обосновании своей позиции большой нужды и нет, ему достаточно производить неизгладимое впечатление на аудиторию. Но признать такое право за ученым все-таки, согласитесь, трудновато.

Беда, подозреваю, уже в самом слове, выбранном для описания нашей с вами современности. "Готика" - слово с очень сильной и неоднозначной, более того - чрезвычайно перегруженной исторической памятью. Оно - из тех понятий, которыми стоило бы пользоваться с большой аккуратностью.

В перегруженности понятия "готика" Хапаева вполне отдает себе отчет, о чем пишет на первых же страницах. "Почитатели европейского Средневековья, - говорит она, - забывают о том, что слово "готический" нагружено многообразными смыслами. Правильно, оно отсылает к началам европейской культуры [скорее уж к ее глубокой середине, ну да ладно. - О.Б.], но в нем уже скрываются готы - разрушители античной цивилизации. <...> Готика была прочитана как альтернатива Просвещению в эпоху предромантизма, поскольку просветители считали ее синонимом варварства, невежества и мракобесия" "(2). И неспроста считали: "Именно готика, продолжая все ту же полемическую тему в европейской культуре, была избрана символом немецкого фашизма""(3).

Но, похоже, именно благодаря своей эмоциональной заряженности понятие как раз и устраивает автора. Она точно так же выбирает из смыслового комплекса "готики" устраивающие ее смыслы, пренебрегая всеми остальными, - как это, предположительно, делают (разве что с обратным знаком) порицаемые ею "почитатели европейского Средневековья""(4). Главное - те самые, скрывающиеся в глубине понятия, страшные "готы - разрушители европейской цивилизации" "(5). Нет, даже единственное. Даже в архитектурной готике - явлении, куда как насыщенном многообразными смыслами - Хапаева согласна видеть лишь "ту мизерную роль, которую" этот стиль "отводил человеку у подножия громад своих храмов" "(6). Хотелось бы верить, что за этим стоит что-то более глубокое, чем упрощение, недопустимое для серьезного исследователя. Но почему-то никак не получается.

Еще кое-что принципиальное: такого исторического явления, как "готика", если говорить совсем уж строго - никогда и не было. Готы были, а вот с готикой куда сложнее.

"Готика" была конструктом с самого своего начала. Более того, конструктом резко оценочным, пристрастным и в силу этого - неминуемо проблематичным. Спорным этот термин был, по существу, уже в пору введения его в оборот итальянскими гуманистами эпохи Возрождения в качестве "уничижительного обозначения всего средневекового искусства, считавшегося "варварским" "(7). С начала позапрошлого века, "когда для искусства Х-XII вв. был принят термин "романский стиль" "(8), хронологические рамки "готики", "в которой, в свою очередь, были выделены ранняя, зрелая (высокая) и поздняя фазы", были несколько ограничены, как и содержание понятия вообще: с некоторых пор искусствоведы договорились обозначать этим словом "художественный стиль, явившийся заключительным этапом в развитии средневекового искусства стран Западной, Центральной и частично Восточной Европы (между серединой XII и XV-XVI вв.)" "(9). Расширение понятия "готика" на все остальное - типа, допустим, рассуждений о "готическом духе" или "готическом мировосприятии" - с тех самых пор существует на правах метафор - если, конечно, не оказывается описанным с той же объективной тщательностью, какой удостоились некогда средневековые соборы.

Как ни жаль, в нашем случае этого как раз и не происходит.

Предложенный в качестве термина оборот "готическое общество" остается здесь все-таки скорее метафорой, чем строго научным понятием. Как и в момент своего возникновения в устах итальянских гуманистов, в книге Хапаевой оно обозначает прежде всего негодование против грядущего (уже, по существу, и наступившего) "варварства".

То, что описывается в книге под именем "готики", имеет мало общего с содержаниями, которые успела вложить в это понятие искусствоведческая мысль последних столетий (строго говоря - вообще ничего, кроме благородного пафоса неприятия "варварства" и темных сил, разрушающих все светлое и конструктивное, - сил, источник которых, стоит отметить, остается непродуманным вообще. С какой стати и посредством каких именно механизмов общество (по преимуществу отечественное, ибо о нем в книге говорится больше всего) стало "готическим" - этот вопрос, увы, почти не ставится.

Вернее, так: автору как-то с самого начала ясно, что виной всему эстетика. Порядок чувствования, получивший художественное выражение.

"Сегодня готическая эстетика, в которую на разных этапах влились разные течения, наводняет нашу жизнь. Она [заметим: не что-нибудь, а именно она! - О.Б.] порождает новую - готическую - мораль и начинает ткать социальную основу готического общества" "(10). "Готическое общество возникает на скрещении двух линий развития европейской культуры. Одна из них - критика эстетической системы Нового времени, проникнутой духом рационализма и основанной на поклонении человеку. <...> Распад эстетики Нового времени приводит к торжеству готической эстетики, из которой изгнаны и рациональность, и человек [такие, какими их себе вслед за Просвещением представляло Новое время, - а кто бы сомневался, что именно и только таковы они и есть, не говоря уж о том, что должны быть?! - О.Б.]" "(11). С распадом нововременной эстетики активно сотрудничает (неясного происхождения) "кризис научной рациональности, научной картины мира, важнейшим проявлением которого становится кризис восприятия времени" и который "отчетливо прослеживается с конца XIX века" "(12). Это он, губительный, "сегодня <...> заявляет о себе отказом современной культуры от представлений об абстрактном, объективном времени мира и обращением к субъективному времени" "(13). Это он "влечет за собой кризис исторических понятий, сформировавшихся в эпоху Великой французской революции", а с ними, конечно, "и кризис того видения общества, который они выражали, кризис демократии как социального и политического проекта" "(14). Тут-то все и рухнуло: грянуло "двуединое событие-разрыв, Аушвиц и Гулаг" - оно и наложило на происходящее "свой неизгладимый отпечаток, вызвав к жизни готическое общество" "(15).

В качестве едва ли не единственного "виновника" готизации современных обществ, едва ли не единственной ощутимой точки, в которой западный мир совершил не сразу заметный для себя самого и вряд ли обратимый поворот к своему "готическому" состоянию, во всей книге называется один человек - и вы не поверите кто. Джон Рональд Руэл Толкин. Книга именно с него и начинается; это в его мирах, полагает Хапаева, видны первые зловещие симптомы грядущих кошмаров. Прямо так она о Толкине и пишет: "родоначальник готической эстетики" "(16). Это он "вывел свою эстетическую систему из средневекового эпоса в противовес эстетике Нового времени, пронизанной идеалами Просвещения" "(17). "Он создал новую эстетическую систему, которая сработала с точностью часового механизма, нанеся последний сокрушительный удар эстетике Нового времени" "(18).

Все остальное, включая пленявший читателей конца XVIII - начала XIX века готический роман (которому посвящена отдельная глава), было, получается, подготовкой к "толкиновскому" перевороту во всей системе западного - а вследствие того и российского - мировосприятия. Да, критика эстетической системы Нового времени "берет свое начало в творчестве предромантиков" "(19). Но решающий удар нанес именно профессор Толкин - не слишком жаловавший коллег-филологов "(20) (чересчур, дескать, рациональны) и требовавший серьезного уважения к "дракону" "(21) - то есть к Нечеловеческому "(22).

Бедный профессор, признает Хапаева, сам не ведал, что творил: "Этические следствия его эстетики не получили должного развития в его творчестве" "(23). Он, вообще-то, сам по себе был, может статься, не так уж и виноват: дело в "тягостной атмосфере 20-30-х гг." "(24), под влиянием которой все это писалось и о которой сам Толкин говорил: "Боги угасли и отступили, и человек оставлен на произвол судьбы. Он мог рассчитывать только на собственные силы и волю, и наградой ему была лишь похвала равных при жизни и память о нем после смерти" "(25). Но дальше пошло-поехало: "Первым знаком переворота стали ролевые игры, родившиеся из творчества Толкина" - поскольку "они предполагают перевоплощение людей в нелюдей, отрицая реальность и мораль мира человеков" "(26).

Из всего многообразия современных культурных явлений автор прихотливо выбирает то, что хоть сколько-то поддается согласованию с предлагаемой ею концепцией "готического" общества (хотя бы по своему названию, как, например, молодежная субкультура "готов"), а все, что таковому не поддается, спокойно оставляет за рамками. В результате в одном смысловом ряду оказываются такие трудносоизмеримые вещи, как, например, готический роман и постсоветская мифологизация Великой Отечественной войны ("заградительный миф", имеющий целью отвлечь внимание населения от сталинских репрессий), астрофизика "кротовых нор" "(27) и новейшая корпоративная этика с ее "избирательностью, неравенством, дискриминацией" "(28). У всего этого один корень: "готика", роковое и необъяснимое в своих истоках смещение ценностей - ну, если и не с единственно правильного (такого все-таки, слава Богу, не говорится), но конструктивного и перспективного пути, намеченного антропоцентричным Ренессансом и не менее антропоцентричным Просвещением с его культом разума.

По сути, история (европейская, ибо другая не рассматривается) моделируется здесь как противостояние, если не сказать - борьба "светлых" и "темных" сил: ренессансной веры в человека и "готического" мракобесия.

Христианство как некоторая совокупность смыслов и формирующая историческая сила выпадает из рассмотрения почти вовсе - за исключением коротенькой главы о несомненном упадке религиозного чувства и поведения в "готическом обществе" "(29). Вот интересно: упадок - есть, непонимание - есть, неадекватность - вот она, а самого христианства как бы и нет...

Не проблематизируется и то, что и Ренессанс, противопоставивший, по мысли Хапаевой, "свою эстетику" "(30) (а если всмотреться - и этику, и космологию, и вообще всю систему ценностей и ориентиров) средневековой "готике" - явление, вообще-то, куда как более сложное, чем та светлая и оптимистичная вера в человека, которую нас учили с ним связывать в школе. Да и сама вера в человека имеет свои теневые стороны, о чем небезынтересно было бы задуматься.

Я уж не говорю о том, что явления, анализ которых призван доказывать "готичность" современных обществ, описываются довольно поверхностно: и молодежная "готическая" субкультура, и современная литература фэнтези, из всего необозримого изобилия которой в основательное рассмотрение вовлекаются лишь "Дозоры" Сергея Лукьяненко вкупе с соответствующими фильмами да "Дикая стая" Вадима Панова, и даже естественная наука, для суждений о которой оказалось возможным обойтись популярными публикациями в газете "Известия" (ну ладно, это еще можно объяснить тем, что газета отражает состояние современного ей массового сознания, которое и оказывается здесь главным предметом анализа). Иначе говоря, вовлеченного в исследование (если это исследование вообще) материала попросту недостаточно для сколько-нибудь далеко идущих выводов - если опять же эти выводы не существуют уже до всякого исследования, нуждаясь лишь в своем подтверждении.

"Эта книга, - пишет Хапаева, - адресована врагам готического общества. Всем тем, у кого вызывают протест готические практики, вторгающиеся в нашу современность. Тем, кто стремится сохранить, хотя бы в качестве места памяти, наследие европейского гуманизма" "(31). Всегда как-то подозрительно, когда предлагается быть врагами чего-то прежде, чем достигнуто ясное, трезвое понимание предмета. Хотелось бы в этих подозрениях ошибиться.

Примечания:

1. С. 12.

2. С. 13.

3. Там же.

4. Там же.

5. Там же.

6. Там же.

7. Большая Советская Энциклопедия. - 3-е издание. - М., 1972. - Т. 7, с. 531.

8. Там же.

9. Там же.

10. С. 13.

11. С. 14.

12. Там же.

13. Там же.

14. Там же.

15. Там же.

16. С. 13.

17. Там же.

18. С. 16.

19. С. 14.

20. С. 17: "У непредвзятого читателя обязательно создается впечатление, что профессор Толкин не терпит всякой учености и находится не в ладах с филологической наукой в частности".

21. С. 17.

22. С. 19: дракон, по Толкину в изложении автора, "необходим для придания вселенской, нечеловеческой значимости всему происходящему".

23. С. 112-113.

24. С. 22.

25. Цит. по: Хапаева, с. 22-23.

26. С. 113.

27. С. 48.

28. С. 12.

29. С. 121-124: "Религия в готическом обществе".

30. С. 13.

31. С. 15.

 

(Рецензия была написана для "Русского журнала": www.russ.ru/culture/krug_chteniya/bogi_ugasli_i_otstupili_goticheskoe_obschestvo_i_ego_vragi )

16.11.2007

Комментарии

Юзерпик пользователя nushka

Нюшка, 17.11.2007

Да, концентрация на Толкине и однозначное расставление плюсов и минусов - это, пожалуй, слишком. Но то, что здоровому антропоцентричному "классицизму" (предпочитаю этот термин, аналогичный "Возрождению" Хапаевой) на смену регулярно приходит упадническое "барокко" (= "готика" по Хапаевой) - это верно, хотя не ново и вовсе не катастрофично. Сейчас, по-моему, как раз намечается очередное возвращение антропоцентризма, что проявляется в повсеместных призывах к толерантности, разочаровании в структурализме, отходе от идеи "науки ради науки" и "искусства ради искусства".

(Книгу, честно говоря, не читала. :))

Оставить комментарий (потребуется вход)

Другие рецензии этого автора

Оставьте свою рецензию на этот книгу (потребуется вход)



Информация о книге

Готическое общество: Морфология кошмара

Автор: Дина Хапаева

Оригинальное название: Готическое общество Морфология кошмара

Примечание: М Новое Литературное Обозрение

Год: 2007